Преп. Сергий / К началу

Карта сайта

ВИ. 2003. № 6. С. 59—71

Приходское духовенство Российской православной церкви и свержение монархии в 1917 году

М.А. Бабкин

Бабкин Михаил Анатольевич — старший преподаватель Южно-Уральского государственного университета.

 

Итоги Февральской революции рядовые священнослужители Русской право­славной церкви (РПЦ) начали коллегиальным образом обсуждать уже через несколько дней после ее завершения. Приоритет в этом принадлежит со­браниям духовенства столичных и губернских городов. Несколько позже, начиная со второй половины марта, по всей стране стали созываться мно­гочисленные епархиальные, викариатские, городские и благочиннические собрания и съезды духовенства. На епархиальных съездах присутствовали избранные соответствующими собраниями делегаты от духовенства или всех благочиннических округов, или даже от всех приходов (например, по одному священнику, дьякону, псаломщику и мирянину), представители от мужских и женских монастырей (как правило — по одному человеку), два—три пред­ставителя от духовной консистории (епархиального управления — М.Б.), от духовных учебных заведений (зачастую по одному представителю) и от церковно-приходских школ (например, по одному от каждого уезда). В городс­ких и благочиннических собраниях принимали участие, как правило, все священнослужители (или их большинство из общего числа духовенства, со­ответственно, города и благочиния), а также выборные представители от низших клириков и прихожан. Мирян в основном представляли церковные старосты и преподаватели духовных учебных заведений. В марте и апреле эти съезды собирались по инициативе самих рядовых священнослужителей или местных архиереев. Нередко собрания священно- и церковнослужителей про­водились и без разрешения епархиального начальства. 5 мая 1917 г. опреде­лением Святейшего синода РПЦ всему российскому духовенству было дано официальное разрешение на проведение на местах различных съездов с уча­стием представителей духовно-учебных заведений и прихожан. На этих съез­дах обсуждению подлежали не только вопросы, касающиеся местных дел, но и проблемы, вызванные происшедшими переменами в политической жизни страны 1. Решения съездов по каждому вопросу принимались в виде отдель­ных резолюций.

На формирование мнения приходского духовенства о революционных событиях влияло несколько факторов. Один из них — позиция Синода, рас­поряжениям которого (например, об изменении богослужебных чинов и мо-литвословий)2 православные священнослужители подчинялись согласно внутрицерковной дисциплине.

59

Вторым фактором являлся массовый революционный настрой, охватив­ший с первых чисел марта 1917 г. население страны. В те дни монархические идеи были крайне непопулярны. Соответственно, государственный перево­рот воспринимался как насущная необходимость для спасения России.

Третьим фактором, определявшим позицию духовенства, являлось от­ношение к революционным событиям местных правящих архиереев. Епис­копы своими распоряжениями, проповедями, официальными посланиями и зачастую личным примером давали подчиненным определенную установку на оценку произошедшего переворота. Но мнения архиереев, как правило, влияли на позицию рядовых священнослужителей, если епископы пользова­лись авторитетом у своей паствы. В противном случае духовенством, зачас­тую при участии местных органов новой власти, предпринимались меры для увольнения своих архиереев с их кафедр: иногда за излишнюю строгость и взыскательность, за деспотический нрав, за имевшуюся у них в прошлом репутацию черносотенцев, за связь с Г. Распутиным и т. п. Всего за первые месяцы Февральской революции было уволено около полутора десятков пра­вящих архиереев, причем большинство из них было отправлено Синодом в отставку по ходатайствам местных епархиальных съездов 3. Такие факты вес­ной 1917 г. были нередки и имели место вследствие проходившей в тот пери­од «церковной революции», явления достаточно уникального для России. Она заключалась в том, что рядовое духовенство пыталось весьма радикаль­ными мерами, как правило, против воли своих архиереев, провести назрев­шие реформы во внутреннем строе Православной Церкви и добиться уста­новления социальной справедливости в церковноприходской жизни 4. Со стороны рядовых клириков достаточно громко звучали голоса о желании ус­тановить выборность епископата, о необходимости участия приходских свя­щеннослужителей в управлении епархиями, об уравнивании в правах белого, женатого, и черного, монашеского, духовенства; о справедливом распределе­нии между членами причта церковных доходов.

На формирование политической позиции приходских священнослужи­телей сел и небольших уездных городов оказывал влияние еще один фактор: мнение о революционных событиях духовенства крупных городов. Зачастую в этих промышленных, транспортных и культурных центрах имелась значи­тельная концентрация антимонархически настроенного населения, уставше­го от тягот войны и экономического кризиса, жаждущего демократических преобразований. Под влиянием общественной атмосферы оказывалось и многочисленное городское духовенство. В силу того, что в крупных городах, как правило, находились кафедры правящих и викарных архиереев, поста­новления, принятые на съездах и собраниях городского духовенства, имели руководящее значение для всей епархии. Таким образом, несмотря на то, что большинство православных клириков служило в селах и деревнях, где про­живало более 80 % населения России, священнослужители уездных церквей и монастырей ориентировались на губернские центры.

В марте 1917 г. были нередки случаи официальных обращений собраний городского духовенства к священнослужителям своих епархий с заявлениями программного характера. В этих обращениях содержались рекомендации по действиям в новой политической обстановке. Более того, известны случаи, когда сельское духовенство, не умея разобраться в происходящих событиях, непосредственно обращалось к городским собратьям за указаниями к даль­нейшим действиям. Поэтому, хотя собрания городского духовенства по сво­ему статусу и отличались от епархиальных съездов, постановления тех и дру­гих, как правило, имели весьма похожее содержание.

Вследствие различного влияния перечисленных факторов, духовенство РПЦ на местах занимало неоднородную позицию относительно революци­онных событий: от выражения откровенной радости по поводу свержения монархии до заявления об аполитичном отношении к государственному перевороту. Так, в постановлениях епархиальных съездов, проходивших в Москве, Ярославле, Нижнем Новгороде и Екатеринославе, а также в резо-

60

люциях собраний духовенства Петрограда, Владивостока, Коломны, Одес­сы, Пензы и ряда других городов революционные события приветствова­лись как «обновление России на началах демократии». В этих постановле­ниях говорилось о принятии духовенством нового государственного строя и о сочувствии перевороту. Аналогичная позиция высказывалась и на раз­личных благочиннических собраниях в Московской, Енисейской и Новго­родской епархиях 5.

Обновление страны ассоциировалось у церковных пастырей с наступле­нием коренных демократических изменений в государственной и обществен­ной жизни. Духовенство публично и официально высказывало свое видение будущего страны, построенного на началах свободы, равенства, братства, правды, добра и справедливости. Об этом говорилось в постановлениях Подольского, Воронежского, Полтавского, Рижского и Ярославского епархиальных съездов, на Закавказском церковном соборе, на Всероссийском съезде военного и мор­ского духовенства, на собраниях священнослужителей Коломны, Пензы и Вятки. В единогласно утвержденной резолюции Подольского съезда в качестве всена­родного заявления прозвучало даже осуждение монархического строя, кото­рый был охарактеризован как отживший свой век 6.

Весной и летом 1917 г. такое отношение к прежней форме государствен­ного правления не являлось редкостью в среде духовенства: на епархиальных съездах, проходивших в Екатеринославе, Одессе, Тифлисе, Новочеркасске, Полтаве, Рязани и на некоторых городских собраниях духовенства подчер­кивалась недопустимость возврата к старому строю. Резолюция Полтавского епархиального съезда гласила: «Старый порядок был гибельный для церкви и государства, для народа и духовенства, он душил все живое и возврата к прежнему порядку не может быть никогда». Аналогичное постановление было принято на пастырском собрании г. Вятки, в котором говорилось, что «воз­врат к прежнему политическому строю категорически нежелателен». На этом же собрании был произведен путем тайной подачи голосов опрос, выявляв­ший политические убеждения духовенства. Оказалось, что за демократичес­кую республику — 59 голосов (почти 82 %), за конституционную монархию — 8 (около 11 %), монархию — 3 (чуть больше 4 %), христианскую беспар­тийность — 1 и воздержавшийся — 1 (менее чем по 1,5 % бюллетеней). Та­ким образом, только 15 % вятского духовенства придерживались монархи­ческих взглядов, и примерно 4 % присутствовавших были противниками преобразований в политическом строе страны. Большинством голосов на собрании была принята резолюция весьма радикального содержания. На при­мере духовенства Вятки не подтверждается тезис советской историографии о том, что в 1917 г. иерархи РПЦ занимали по отношению к рядовому духовен­ству правую, более консервативную позицию 7.

В материалах различных съездов духовенства (среди которых Подольский, Владивостокский, Воронежский, Олонецкий, Ярославский епархиальные и два всероссийских съезда: православного духовенства и мирян, а также воен­ного и морского духовенства) нередко говорилось об утверждении достаточ­но радикальных резолюций политического содержания «единогласно», «еди­нодушно», «почти единогласно» и «подавляющим большинством голосов» 8. На основании этого можно сделать вывод, что в духовной среде было крайне мало сторонников прежней монархической системы.

Положительные эмоции по поводу свержения монархии были офици­ально выражены духовенством на епархиальных съездах в Петрозаводске, Курске, Екатеринбурге, Воронеже, Казани. Так, Курский съезд «почти еди­ногласно постановил приветствовать крушение царского самодержавия». Созвучно этому были и решения Всероссийского съезда военного и морско­го духовенства, состоявшегося в первых числах июля в Могилеве, а также городского собрания духовенства Новочеркасска. Новочеркасские священ­нослужители уже 8 марта «с великой радостью» приветствовали смену поли­тического строя 9. Столь радикальная позиция духовенства армии, флота и значительной части казачьих войск достаточно красноречиво свидетельству-

61

ет об антимонархических настроениях среди тех слоев общества, которые до 1917 г. считались оплотом самодержавия.

Восторженные отзывы со стороны духовенства последовали по поводу
не только свержения монархии, но и сокрушения авторитарной системы в
целом. Священнослужители публично восторгались наступлением «торже­ства свобод», как гражданских, так и «свободы» церкви 10. Например, черни­говское духовенство обратилось к народу с приветственным воззванием:
«Доблестные граждане возрожденной России! Свободные сыны славной Ро­дины! ...Ярко засияла над нами заря свободы, равенства и братства. ...Крепко
верьте Временному правительству нашему, оно с Божией всесильной помо­щью доведет так славно начатое дело до желанного конца на славу, долгодействие и процветание России!». Аналогичным было и послание к народу от ярославского духовенства.                                                             

Около двух десятков епархиальных съездов и различных собраний городского духовенства, например, в Полтаве, Твери, Петрозаводске, Кишиневе, Туле, Воронеже, Пензе, Ставрополе, Челябинске, Тифлисе высказывались за установление республиканской формы правления в России. Резолюция Екатеринбургского съезда гласила, что духовенство «приветствует падение самодер­жавного бюрократического строя», что оно находит приемлемой формой для будущего государственного устройства страны демократическую республику. Рязанское духовенство, желая отстоять завоевания революции, на своем епар­хиальном собрании постановило «противодействовать всяким попыткам вос­становлению старого режима» 11.

Приходское духовенство в целом, рассматривая вопрос о причинах, выз­вавших Февральскую революцию, не говорило об остром политическом и экономическом кризисе в стране. В резолюциях некоторых съездов указыва­лось, что события в России произошли «по воле Божией и народа». Тем самым фактически утверждался тезис о богоугодности революционных со­бытий. Например, Пензенский епархиальный съезд расценил совершенный переворот как «дело великой милости Божией к нашему отечеству» 12.

Поддержка, приветствие, доверие и готовность содействовать Времен­ному правительству были засвидетельствованы в постановлениях многочис­ленных епархиальных съездов (Московского, Ставропольского, Рижского, Нижегородского и др.), в резолюции Закавказского церковного собора, в постановлении Московского совета благочинных, в резолюциях собраний духовенства ряда городов 13. Некоторые епархиальные съезды, например, Вятский, Тверской, Донской и Таврический, а также собрание духовенства Курганского уезда Тобольской губернии высказывались за отделение церкви от государства. Впрочем, основная масса духовенства придерживалась иной точки зрения, выступая за предоставление церкви самостоятельности в уп­равлении, то есть за некоторое «отдаление» церкви от государства. Широко звучавший на десятках съездов и собраний духовенства тезис о полной со­вместимости церкви с какой угодно формой государственного правления, на страницах церковной периодики стал даже называться «шаблонным» 14.

Одна из типичных точек зрения духовенства на события в стране была выражена на пастырском собрании г. Владимира. 21 марта оно постановило, что церковная проповедь не должна иметь политического характера (напри­мер, о форме правления, о выборах в Учредительное Собрание и т. п.). Глав­ную цель своей проповеднической деятельности владимирское духовенство видело в миротворчестве: во внушении прихожанам любви и единения меж­ду собой и обязательном подчинении Временному правительству. Резолю­ция этого собрания весной 1917 г. неоднократно публиковалась в церковной периодической печати в качестве положительного примера и образца аполи­тичности.

Резолюции большинства съездов и собраний духовенства, проходивших в столице и на окраинах страны, в промышленных центрах и сельских райо­нах лишь незначительно отличались друг от друга. Объяснить данный факт можно с учетом всесословного, всеобщего характера Февральской револю-

62

ции. Поскольку события ее первых дней в Петрограде и на местах во многом носили стихийный характер, то следствием этого процесса явилась практи­чески моментальная поддержка государственного переворота на всей пери­ферии страны.

Одной из особенностей различного восприятия в столице и на местах февральско-мартовских событий было различное отношение к войне. Если в Петрограде революция развивалась главным образом под лозунгом «Долой войну!», то в провинции характерен был призыв: «Революция — для победы в войне» 15. Духовенство же РПЦ по всей стране занимало более однородную позицию: оно проповедовало в народе необходимость напряжения всех сил для защиты страны от врага. В данном вопросе Православная Церковь была солидарна с кадетской партией, выступавшей за доведение военных действий до победы.

Приходское духовенство не осталось в стороне и от почтения памяти павших революционеров. По меньшей мере на полутора десятках епархиаль­ных и городских съездов духовенства, а также на Всероссийском съезде духо­венства и мирян возглашалась «вечная память» борцам «за благо и свободу народную положивших жизнь свою». А на съезде духовенства Челябинского викариатства (в состав которого входило три уезда Оренбургской губернии) пением «вечной памяти» духовенство почтило «всех, павших за свободу Цер­кви» 16. Данным фактом само духовенство, во-первых, фактически признало наличие реальной борьбы представителей своего сословия с самодержавием, начавшейся до Февральской революции. Во-вторых, подтвердило наличие у себя мотива, обусловившего поддержку свержения царской власти (необхо­димость «освобождения» Церкви от государственного гнета и порабощения). На некоторых епархиальных и городских собраниях (например, в Екатеринославе и Полоцке) официально выражалось сочувствие всем священнослу­жителям, пострадавшим за свои политические убеждения при старом режи­ме. На Казанском епархиальном съезде были «с благоговением вспомнены имена всех страдальцев из духовенства», лишенных сана или мест по полити­ческим причинам в период монархического правления. Решения о необхо­димости амнистировать членов клира, пострадавших при старом строе за свои убеждения, были приняты на Курском, Симбирском и Тамбовском епар­хиальных съездах 17. Данная позиция по отношению к «бывшим» революци­онерам из духовного сословия является свидетельством массового отказа пра­вославных клириков от монархической идеологии.

Приветственные телеграммы председателю Государственной думы и чле­нам Временного правительства были направлены почти от двух третей из общего числа епархиальных съездов, а также со Всероссийского съезда воен­ного и морского духовенства. Кроме того, с Тверского, Томского, Нижего­родского, Курского, Саратовского и Тамбовского епархиальных съездов в Петроград были посланы приветственные телеграммы Советам солдатских, рабочих и крестьянских депутатов. Этот факт свидетельствует о том, что до­вольно значительная часть духовенства не принимала сторону ни Временно­го правительства, ни Советов. Впрочем, по этому вопросу существовало и противоположное мнение: на съезде Челябинского викариатства двоевластие было осуждено и легитимным признано лишь Временное правительство 18.

Председатель Совета министров князь Г.Е. Львов, председатель Государ­ственной думы М.В. Родзянко и обер-прокурор Святейшего синода В.Н. Львов получили приветственные послания от различных съездов духовенства десятков губернских и ряда крупных «кафедральных» городов. Эти телеграммы зачастую были подписаны и епархиальными архиереями, председательствовавшими на этих собраниях. Например, от духовенства г. Новочеркасска, архиепископа Дон­ского и Новочеркасского Митрофана и епископа Аксайского Гермогена была отправлена общая приветственная телеграмма Временному правительству «с полным признанием нового правительства с первого момента его сформиро­вания и о совершенной готовности своим горячим пастырским словом разъяс­нить народу, что смена власти произошла для его блага» 19.

63

Аналогичные телеграммы были отправлены с различных уездных и благочиннических собраний 20. География мест их отправления охватывает территорию буквально всей России: от Архангельской и Рижской епархий до Бессарабской, Ташкентской и Владивостокской, включая послания от духо­венства Маньчжурии и Алтайской духовной миссии. В них выражалось одобрение произошедшего переворота и приветствовалась наступившая свобода России, говорилось о полном доверии новой власти и высказывалась благо­дарность «борцам за народную свободу». Значительной части приветствен­ных телеграмм был присущ высокий стиль при обращении к представителям новой власти. Например, воронежское духовенство обращалось к князю Львову не иначе, как к «стражу и охранителю святых принципов свободы, равенства и братства свободного государства», а к А.Ф. Керенскому — как к «беззаветному другу народа» 2I.                                                                         

Многие епархиальные и городские съезды выносили решения, касающиеся их отношения к политическим партиям: с одной стороны, о поддерж­ке тех партий, которые намерены строить жизнь России на христианских началах братства, любви и свободы, а с другой, о недопустимости произнесе­ния с церковного амвона агитации в пользу каких-либо партий. Таким обра­зом, хотя проповеди и были в целом аполитичны, но значительная часть духовенства, пользуясь гражданскими свободами, весной и летом 1917 г. уча­ствовала в политической жизни страны. Решения о допустимости такого уча­стия принималось епархиальными властями и съездами духовенства, напри­мер, в Екатеринбурге, Вологде и Пскове 22.

Генерал А.И. Деникин и протоиерей А.И. Введенский писали, что с
первых дней революции военное, городское и сельское духовенство факти­чески не оказывало влияния на политические события и не участвовало в
общественной жизни, что его влияние как социальной прослойки на войска и
на народ оказалось равным нулю. Но поскольку само богослужение являлось
определенным способом массовой пропаганды и агитации в пользу государственной власти23, то богослужения, совершаемые в большинстве случаев публично, с многократно возглашаемыми на них молениями «о благоверном Временном правительстве», фактически служили рекламой новой власти 24. То   же можно отнести и к различным посланиям, телеграммам и резолюциям  духовенства, в которых приветствовался политический переворот и новое правительство. Эти приветствия, публиковавшиеся в церковной и светской прессе, можно расценивать как участие духовенства в общественно политической жизни страны.

Приходское духовенство РПЦ сыграло важную роль в фактической от-   мене державного церковно-монархического лозунга, положенного в основу  исторически сложившейся в России государственной идеологии — «за Веру,   Царя и Отечество». Едва ли не официально заявленный на съездах церков­ных пастырей отказ от девиза «за Царя» повлиял и на общественное мнение страны, в первую очередь, на политическую позицию членов организаций и партий, придерживавшихся правых позиций. Кроме того, он также во мно­гом предопределил фактический уход с российской политической сцены монархического движения и повлиял на настроение армии. В.Н. Воейков, вспоминая послефевральские события, писал, что именно посягательство на вековой принцип русской армии «за Веру, Царя и Отечество» послужило одной из главных причин угасания ее боевого духа 25.

Одной из концептуальных точек зрения съездов российского духовенства весной 1917 г. было признание народовластия как новой формы государствен­ного правления и всецелое подчинение ему. «Власть верховная возвратилась к народу», «власть принята народом в свои руки и до Учредительного Собрания передана Временному правительству» — вот типичные формулировки в доку­ментах РПЦ весной и летом 1917 года. Временное правительство рассматрива­лось официальным духовенством как «вышедшее из среды народных избран­ников», состоящее из народных представителей и обладающее «всей полнотой народной власти», которая, выражаясь словами резолюции Московского епар-

64

хиального съезда, «вверена ему Богом и народом». Священнослужители не оспаривали, не ставили под сомнение легитимность власти Временного пра­вительства, а полностью признавали ее. С понятием народовластия иногда отождествлялось народоправие, принципы и идеи которого, согласно резо­люциям ряда крупных съездов российского духовенства, должны были опре­делять будущий государственный строй страны 26.

Используя свое идеологическое влияние на население, духовенство на епархиальных и городских съездах нередко принимало решения программ­ного характера: о необходимости морального воздействия на паству с целью объяснить ей, что перемена политического устройства произведена только для блага народа и России в целом. Для достижения этой цели духовенство зачастую опиралось на авторитет Священного Писания: например, священ­нослужители Симбирска приняли решение, что новый строй «необходимо поддерживать с церковной кафедры на основании Слова Божия», а собрание духовенства Архангельска призвало сопастырей относиться к происшедшим событиям «в духе евангельских начал мира и любви». На съезде Тульской епархии и ряде городских собраний духовенства (в Житомире, Пензе, Сим­ферополе) было заявлено, что священнослужители видят свой пастырский долг в единении с народом, в служении интересам его и новой власти 27.

Таким образом, пастырская деятельность российского духовенства вес­ной и летом 1917 г. была направлена не только на проповедь мира и христи­анской любви, но и на формирование в общественном сознании представле­ния о государственном перевороте как о закономерном явлении.

В середине мая 1917 г. со страниц самарского епархиального издания прозвучало утверждение участников частного собрания священников этой епархии, что события весны 1917 г. показали не только огромное влияние духовенства на народ, но и то, что новая власть укрепилась в деревнях ис­ключительно благодаря пастырско-пропагандистской деятельности духовен­ства. Эти слова можно объяснить тем, что, во-первых, сельское духовенство, связанное внутренней церковной дисциплиной, по своей служебной обязан­ности вынуждено было признавать новую власть, подчиняясь соответствую­щим распоряжениям своего непосредственного начальства: местного благо­чинного, епархиального архиерея и Синода. Соответственно, используя свое идеологическое воздействие на сознание десятков миллионов крестьян, ду­ховенство повело за собой сельскую паству по пути признания революции. Во-вторых, сельские священнослужители, руководствуясь примером своих городских сопастырей, зачастую являлись в деревнях проводниками ради­кальных идей, «освящая» их авторитетом церкви. Поэтому высказывание об определяющей роли сельского духовенства в укреплении в российских де­ревнях новой власти звучит достаточно убедительно.

В связи с этим следует весьма осторожно относиться к высказываниям ряда очевидцев событий 1917 г. о наличии у церковных пастырей «страха» перед революционными массами, как сыгравшего решающую роль при быс­трой перемене духовенством своих прежних консервативных взглядов 28. Определенная степень страха перед революционными событиями, боязнь быть изгнанными с прихода и лишиться средств к существованию были у значи­тельной части духовного сословия. Но преувеличивать значение этого фак­тора и распространять его едва ли не на всех священнослужителей РПЦ не следует, ибо съезды православного духовенства и мирян являлись достаточно корпоративной средой, и их задачей было принятие решений официального характера. На этих съездах не было всеподавляющего чувства страха: они повсеместно проходили при свободном обсуждении вопросов.

На выражение «соборного волеизъявления» различных церковных съез­дов по поддержке революции оказывали влияние, в первую очередь, три фак­тора. Первый — недовольство священнослужителей своим «порабощенным» положением в императорской России: духовенство с начала XX в. постепен­но становилось в оппозицию к царской власти, стремясь освободиться от государственного надзора и опеки, желая получить возможность самоуправ-

3    «Вопросы истории» № 6            65

ления и самоустроения. Это освобождение связывалось со свержением царс­кой власти, о чем позже духовенство признавалось как в устных проповедях, так и в церковной периодической печати. Считалось, что демократическая форма государственного управления, в отличии от самодержавной, создает более благоприятные условия развития церковной жизни 29. Второй фактор  желание духовенства угодить широким народным массам и подчеркнуть   свое единство с паствой с целью получить в будущей политической системе  России достойное место. И, наконец, имело место вполне искреннее чувство   радости по поводу наступления долгожданных церковных и гражданских «сво­бод», декларированных Временным правительством.

Несмотря на довольно ясно выраженную позицию поддержки приходс­ким духовенством государственного переворота, весной 1917 г. в стране на­чал быстро падать авторитет церковных пастырей. С одной стороны, данный факт можно объяснить распространением среди значительной части россий­ских граждан антирелигиозных настроений 30, но с другой, неуважительное отношение к духовенству со стороны православной паствы (например, кон­сервативного крестьянства) было вызвано быстрой политической переори­ентацией священнослужителей, а именно — их фактическим отказом от государственно-монархической идеологии и публичным приветствием ре­волюционных событий.

Авторитет российского духовенства одновременно падал в глазах сто­ронников как правых, так и левых взглядов. В подтверждение этого можно привести высказывание председателя Казанского епархиального съезда про­фессора-протоиерея Н. Петрова. В своем заключительном слове при закры­тии съезда он упомянул о наличии жесткой критики делегатов со стороны городской общественности. С одной стороны, левые критиковали съезд за блеклые и недостаточно радикальные, на их взгляд, политические резолю­ции. А с другой, правые обвиняли духовенство в измене Отечеству и Господу Богу за то, что оно заявило о своем сочувствии государственному перевороту. В Нижнем Новгороде также звучала резкая критика священнослужителей со стороны приверженцев как республиканского, так и монархического строя. В обоих указанных случаях нейтральная позиция духовенства (по мнению самого духовенства. — М.Б.) объяснялась его стремлением избежать обостре­ния отношений с большинством населения, поддержавшим свержение мо­нархии, а также желанием объединить народ вокруг Временного прави­тельства 31.

Весной и летом 1917 г. на съездах российского духовенства каких-либо «контрреволюционных» постановлений, находящихся в противоречии с про­водимой Синодом общецерковной политикой, принято не было. Хотя в стране и раздавались отдельные голоса духовенства с призывами вернуться к старо­му порядку 32, но они заглушались всеобщей радостью по поводу свержения монархии. Если священник занимал контрреволюционную, «недопустимую для данного момента» позицию, то остальные зачастую публично осуждали его, заявляя об «отмежевании» от контрреволюционера, о своей «несолидар­ности» с ним. Так случилось на Курском и Полтавском епархиальных съез­дах, на собраниях городских священно- и церковнослужителей в Симферо­поле и Курске. Полтавское духовенство в резолюции епархиального съезда заявило о недопустимости участия в любых выступлениях против нового строя не только отдельных клириков, но и любых граждан России вообще. А со­брание курского духовенства выразило порицание всем, кто и ранее себя проявлял ревностным защитником старого правительства, назвав их «позор­ным пятном» для епархии. Иначе произошло на Воронежском епархиальном собрании и на Екатеринбургском епархиальном съезде. На них по каждому «революционному» постановлению голосовали против по одному делегату: в Воронеже — мирянин В.Я. Бахметьев, а в Екатеринбурге — протоиерей Н. Буткин. Последний публично через светскую периодическую печать упрек­нул съезд в употреблении «избитых фраз о благе свободы» и в фактической «канонизации революции» 33.

66

Постановления епархиальных съездов Харькова, Житомира и Тобольска не выражали откровенной радости по поводу революции и были полны беспо­койства о судьбах России 34. В данных случаях сказывалось влияние мнения авторитетных архипастырей — архиепископов Антония (Храповицкого), Евлогия (Георгиевского) и епископа Гермогена (Долганова). Официальные пе­чатные органы Астраханской и Якутской епархий также не публиковали ника­ких материалов о революции, так как в Астрахани отрицательное отношение к политическому перевороту было у руководителя епархии — епископа Митрофана (Краснопольского), а в Якутии решающим оказался географический фак­тор — удаленность от центра и путей коммуникаций. Некоторые же собрания духовенства, например, Саратовский, Самарский епархиальные съезды, Все­российский съезд ученого монашества и ряд петроградских съездов намерен­но не рассматривали вопрос об отношении к политическим событиям, под­черкивая тем самым свою аполитичность и стремление к желаемой для церкви автономии от государства. Священнослужители старались не комп­рометировать себя связью с реакцией или с революцией. Чрезвычайный цер­ковный собор Петроградской епархии выступил за разграничение сфер церковной и государственной компетенции и невмешательство церкви и го­сударства в дела друг друга 35. Тем не менее, такая позиция петроградского съезда все же не свидетельствовала о безразличном отношении священнослу­жителей столицы к происшедшим событиям: духовенство города в первые же дни после государственного переворота приветствовало его как «желанное и выстраданное народом политическое обновление», призывало паству объе­диниться с Временным правительством.

В целом, по утверждению очевидца тех событий 1917 г. профессора Титлинова, почти всюду на съездах духовенства и мирян были приняты резолю­ции в поддержку Временного правительства и завоеванной политической свободы 36.

Еще одним показателем официальной позиции приходского духовен­ства РПЦ относительно рассматриваемых событий являются так называемые «праздники революции», проходившие в марте 1917 г. по всей стране. Иног­да они назывались «Днями свободы», «праздниками перехода к новому строю», «днями памяти жертв освободительного движения» или «праздниками Рус­ской свободы». Даты их проведения местными властями назначались доста­точно произвольно, вне зависимости от каких-либо дней недели. Праздне­ства представляли собой подчас грандиозные, заранее спланированные народные торжества, проходившие с массовыми манифестациями, под му­зыку оркестров, с красными знаменами, пением революционных песен, па­радом войск. Как правило, в этих праздниках участвовало и многочисленное духовенство, практически всегда возглавляемое своими епархиальными ар­хиереями. «Дни свободы» охватывали буквально всю страну. В одних городах (например, в Калуге и Красноярске) духовенство участвовало в массовых процессиях, двигаясь крестными ходами. В других (например, в Перми и Екатеринбурге) церковные службы проходили на площадях у кафедральных соборов. В третьих богослужения совершались только в храмах (такой поря­док был установлен в Саратове) 37. Зачастую во время «праздников револю­ции» граждане присягали на верность государству Российскому и новой власти с участием духовенства (в частности, служители алтаря подавали пра­вославной пастве для целования крест и Евангелие)38.

Во время этих праздников священники служили благодарственные мо­лебны о победе революции, «о даровании свободы» (например, 4 марта на Красной площади Москвы) 39, возглашали многолетия Временному прави­тельству и «свободному русскому народу». Совершались также панихиды по павшим борцам за свободу или (если проведение панихиды не предусматри­валось программой праздника) просто возглашалась «вечная память» погиб­шим революционерам. Во время праздничных торжеств благочинными или другими влиятельными священниками (а иногда и местными архиереями) произносились обращения к пастве, по своему характеру соответствующие

67

настроению народных масс. Духовенство призывало народ к поддержке и
содействию новой власти, к христианской любви и созидательному труду,
разъясняло необходимость доведения войны до победного конца.

Об отношении рядового духовенства к Февральской революции свиде­тельствует его участие в праздновании дня солидарности трудящихся 1 Мая (18 апреля ст. ст.). Однако участие священнослужителей не было повсемест­ным: в Москве торжественные службы в честь 1 Мая состоялись лишь в немногочисленных церквах, а также по личному распоряжению управляю­щего Московской епархией епископа Дмитровского Иоасафа в Храме Хрис­та Спасителя. В связи с тем, что этот случай был «освящен» авторитетом руководителя епархии и служением в кафедральном соборе, действия мос­ковских клириков можно считать выражением официальной позиции. В других местах праздник 1 Мая отмечался более широко и торжественно. Например, в честь него в Каменец-Подольске городским и военным духовенством со­вместно с епископом Подольским Митрофаном был совершен благодарствен­ный молебен. Саратовский и Тамбовский епархиальные съезды накануне 1 Мая вынесли отдельные постановления о торжественной встрече «празд­ника рабочих», прервали свои заседания ради обеспечения широкого участия в нем духовенства 40.

Наиболее четко официальная позиция рядовых священнослужителей РПЦ в отношении к политическому перевороту и к новому политическому строю страны была выражена на созванном по благословению Синода Всероссийс­ком съезде православного духовенства и мирян, открывшемся в Москве 1 июня 1917 года. Среди более 1200 его делегатов фактически отсутствовали представители епископата. Причиной тому было стремление не допустить, чтобы этот съезд по своему статусу стал Поместным собором. Декларация съезда, принятая на его заключительном заседании 12 июня практически единогласно, являлась обобщением резолюций епархиальных съездов. В ней падение монархии признавалось закономерным и «народоправие» объявля­лось лучшей формой государственного устройства. В частности, декларация гласила: «Приветствуем совершившийся политический переворот, давший церкви свободу самоуправления. ...Чтим, как граждане, память самоотвер­женно страдавших и умиравших в борьбе за права народа и благословляем имена живых, ставших во главе народного движения к свержению прежней, потерявшей общее доверие власти» 41.

К официальному голосу клириков РПЦ о Февральской революции мож­но также отнести и слова, обращенные к российскому духовенству, от свя­щенников — членов Государственной думы, которые 4 марта 1917 г. характе­ризовали смену формы власти как происшедшую «для блага» народа 42.

Таким образом, Всероссийский съезд православного духовенства и ми­рян, Всероссийский съезд военного и морского духовенства, большинство епархиальных, широкий ряд городских и благочиннических съездов отрыто и официально дали положительную оценку происшедшим в России рево­люционным событиям. Анализ резолюций этих съездов позволяет сделать вывод, что в 1917 г. российское духовенство в целом относилось к импера­торской власти не как к сакральной власти помазанника божьего 43, а как к переходной форме политической системы, соответствующей определенно­му историческому этапу развития России.

Революционные иллюзии духовенства стали рассеиваться вместе с на­ступлением общего разочарования граждан России в политике Временного правительства. Социальная активность священно- и церковнослужителей заметно пошла на спад с июля 1917 года. К тому времени стала очевидна неспособность Временного правительства проводить необходимые реформы и удерживать страну от нарастающей анархии и хаоса. Вместе с тем, в стране углублялся экономический кризис, разваливалась армия, в обществе обо­стрялась борьба между различными партиями. Народ устал от продолжав­шейся больше трех лет войны, на фоне которой все кризисные явления резко усиливались и грозили самому существованию Российского государства.

68

Во внутрицерковной жизни также резко обозначился кризис власти. Приходские священники все больше ощущали на себе возрастающую требо­вательность и непокорность как прихожан, так и своих подчиненных — пса­ломщиков и пономарей. На фоне получившего широкое распространение процесса отхода общества от церкви среди паствы появились воинствующие антиклерикальные настроения. Прихожане возмущались установленными платами за совершение священниками треб, бесконтрольностью распределе­ния церковных денег, нередко и безнравственной жизнью своих пастырей. В приходах происходили массовые изгнания клириков. В различных епархиях число изгнанных исчислялось десятками и сотнями. Причем действия при­хожан зачастую были необоснованными: получили широкое распростране­ние сведение личных счетов и различные интриги. В деревнях крестьяне наряду с помещичьей землей начали отбирать и церковные участки. Все эти факторы в совокупности обусловили резкое снижение церковных доходов, затронув тем самым материальные интересы духовенства. В его среде начало расти недовольство сложившейся в стране политической и социальной об­становкой. В результате, священнослужители стали придерживаться более правых взглядов и даже переходить в оппозицию к революции 44.

Одной из причин, вследствие которых в общественном сознании укоре­нилось представление о негативном в целом отношении РПЦ к революцион­ным событиям февраля — марта 1917 г., явилась значительно активизировав­шаяся с весны 1917 г. церковная миротворческая деятельность. Однако призывы российского духовенства к миру, спокойствию и созидательному труду получили широкое распространение не накануне государственного пе­реворота, не в его дни 45, а лишь после его осуществления. Эти призывы, прозвучавшие с церковных амвонов и со страниц епархиальных изданий, побуж­дали народ к повиновению новой власти, способствовали формированию у него положительного отношения к свержению династии Романовых и, тем самым, фактически узаконивали Февральскую революцию. По словам князя Жевахова российская «революция явила всему миру портретную галерею революционе­ров, облеченных высоким саном пастырей и архипастырей Церкви» 46.

 

Примечания

 

В тексте цитируются, главным образом, такие церковные органы печати, как «Епархиальные ведомости», издававшиеся в первой половине 1917 г. в городах: Архангельск, Благовещенск, Владивосток, Владикавказ, Витебск, Вологда, Воронеж, Вятка, Верный, Екатеринбург, Екатеринослав, Житомир, Киев, Кострома, Курск, Могилев, Новгород, Новочеркасск, Омск, Одесса, Орел, Пенза, Петрозаводск, Пермь, Полтава, Псков, Рига, Рязань, Саратов, Смо­ленск, Симбирск, Ставрополь, Тамбов, Тобольск, Томск, Уфа, Херсон, Чита, Ярославль; а также «Церковно-общественный вестник», выходивший в Калуге, Нижнем Новгороде, Орен­бурге и Симферополе.

Ссылки на эти издания, ввиду их многочисленности, в примечаниях не приводятся.

1.   Церковные ведомости (ЦВ), Пг. 1917, № 18-19, с. 111-113.

2.   ЦВ, 1917, № 9-15, с. 57-59; № 16-17, с. 83-86.

3.   ФРУМЕНКОВА Т.Г. Высшее православное духовенство в России в 1917 г. Из глубины времен. Вып. 5, 1995, с. 74—94.

4.   КАРТАШЕВ А.В. Революция и Собор 1917—1918 гг. Богословская мысль. Париж. 1942, вып. 4, с. 75—101; БАКУЛИН Б. Несвоевременные воспоминания. На пути к свободе совести. Вып. 11. Религия и демократия. М. 1993, с. 149—163.

5.   Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 796, оп. 204, 1917, 1 отдел, V стол, д. 204, л. 2; ф. 797, оп. 86, 1917, 1 отд., I стол, д. 48, л. 18; II отд., Ill стол, д. 43, л. 32об.—334; III отд., IV стол, д. 64, л. 54; Всероссийский церковно—общественный вестник (ВЦОВ), Пг. 1917, № 1, с. 3; Енисейская церковная нива. Красноярск. 1917, № 4—5, с. 12—13; Русское слово, М. 1917, № 51, с. 3; № 56, с. 4; Церковно-общественная жизнь, Киев. 1917, № 1, с. 34-35.

6.   Православная Подолия, Каменец—Подольск, 1917. № 18—19. Офиц. часть, с. 345—346; ФРУМЕНКОВА Т.Г. Ук. соч., с. 89; Определения Закавказского Церковного Собора русского духовенства и мирян. — Вестник Грузинского экзархата, 1917, № 13—141, с. 1—2; Церковно—общественная жизнь, Киев. 1917, № 1, с. 34—35; Московские церковные ведо­мости, 1917, № 11-12, с. 125—126.

69

7.   ВЦОВ, 1917, № 13, с. 3; Вестник Грузинского экзархата, 1917, № 13—14, с. 1—2; РГИА, ф. 1278, on. 5, 1917, д. 1292, л. 123; КАНДИДОВ Б. Церковь и Февральская революция. М. 1934, с. 16; РГИА, ф. 796, оп. 209, д. 2832, л. 2а, 16-16а, 74-75об.

8.   Православная Подолия, 1917, № 8—19. Офиц. часть, с. 345—346; ВЦОВ, 1917, № 71, с. 4; Вестник церковного единения. Воронеж. 1917, 15, с. 2; Церковно-общественная жизнь, 1917, № 1, с. 34—35; Московские церковные ведомости, 1917, № 9—10, с. 73—74; Церков­ность, М. 1917. Б/н., с. 2; Пастырь и паства, Харьков. 1917, № 11 — 12. Часть неофиц., с. 333—334; РГИА, ф. 796, оп. 204, 1917, 1 отд., V стол, д. 204, л. 2; ф. 797, оп. 86, 1917, Ш отд., IV стол, д. 64, л. 25об.

9.   ВЦОВ, 1917, № 39, с. 3; № 47, с. 4; № 71, с. 4; Вестник Временного Правительства, Пг. 1917, № 48(94), с. 4; Известия по Казанской епархии, 1917, № 9—10. Офиц. отдел., с. 104—105; Церковно—общественная жизнь, 1917, № 1, с. 34—35.

10.РГИА, ф. 796, оп. 204, 1917, I отд., V стол, д. 54, л. 61, 73, 105; д. 95, л. 192; Православная Подолия, 1917, № 22—23. Неофиц. часть, с. 429; Православная Подолия, 1917, № 11. Нео­фиц. часть, с. 236.

11.ВЦОВ, 1917, № 14, с. 3; № 20, с. 4; № 33, с. 4; № 39, с. 3; № 42, с. 4; № 71, с. 4; Вестник Временного Правительства, 1917, № 48 (94), с. 4; Православная Подолия, 1917, № 18—19. Офиц. часть, с. 345—346; Вестник Грузинского экзархата, 1917, № 13—14, с. 1—2; Известия Екатеринбургской Церкви, 1917, № 16, с. 3; РГИА, ф. 796, оп. 204, 1917, I отд., V стол, д. 154, л. 72; КОЛОНИЦКИЙ Б.И. Символы власти и борьба за власть: к изучению полити­ческой культуры российской революции 1917 г. СПб. 2001, с. 67; БАБУШКИНА О.Ю. Церковь и государство в 1917—1918 гг .: поиски компромисса. Проблемы свободы совести, веротерпимости и преодоления религиозного и этноконфессионального экстремизма. Ма­териалы межрегиональной научно-практической конференции. Курган. 2000, с. 39—40; ВЦОВ, 1917, № 47, с. 4; РГИА, ф. 1278, оп. 5, 1917, д. 1292, л. 123.

12.ВЦОВ, 1917, № 1, с. 3; Русское слово, М. 1917, № 65, с. 4; Журналы Казанского Экстрен­ного Епархиального съезда. — Известия по Казанской епархии, 1917, № 19—20, с. 19—22; № 17-18. Неофиц. отдел, с. 237-238; КОЛОНИЦКИЙ Б.И. Ук. соч., с. 67.

13.РГИА, ф. 797, оп. 86, 1917, 11 отд., III стол, д. 43, л. 32об.-33; ф. 1278, оп. 5, 1917, д. 1292, л. 31, 34, 49, 90, 168; Вестник Грузинского экзархата, 1917, № 13—14, с. 1—2; Пастырь и паства, Харьков. № 11—12. Часть неофиц., с. 333—334; Церковность, М. 1917, б/н., с. 2; Московские церковные ведомости, 1917, № 9—10, с. 73—74; № 11—12, с. 125—126; Право­славная Подолия, 1917, № И. Неофиц. часть, с. 236; № 12 — 13. Неофиц. часть, с. 269.

14.Вестник Грузинского экзархата, 1917, № 13—14, с. 1—2; ВЦОВ, 1917, № 14, с. 3; № 19, с. 3; № 25, с. 4; № 33, с. 4; № 48, с. 3.

15.ХАРИТОНОВ В.Л. Февральская революция в России. (Попытка многомерного подхода). — Вопросы истории, 1993, № 11 — 12, с. 22—24.

16.РГИА, ф. 796, оп. 204, 1917, I отд., V стол, д. 135, л. 69об.; д. 154, л. 72; Варшавский епархиальный листок, М. 1917, № 13—14, с. 4—5; Зауральский край, Екатеринбург. 1917, №109, с. 3; ЛЮБИМОВ НИКОЛАЙ, протопресвитер. Дневник о заседаниях вновь сформи­рованного Синода (12 апреля — 12 июня 1917 г.). — Российская Церковь в годы революции (1917—1918 гг.). Сборник. Материалы по истории Церкви. Кн. 8. М. 1995, с. 95.

17.РГИА, ф. 797, оп. 86, 1917, I отд., I стол, д. 48, л. 10; Журналы Казанского Экстренного Епархиального съезда. — Известия по Казанской епархии, 1917, № 19—20, с. 10; Вестник Временного правительства, 1917, № 48 (94), с. 4.

18.Журналы Казанского Экстренного Епархиального съезда. Известия по Казанской епархии, 1917, № 19-20, с. 14; ВЦОВ, 1917, № 1, с. 4; № 14, с. 3-4; № 34, с. 4; № 39, с. 4; № 65, с. 3; Вестник церковного единения. Воронеж. 1917, № 5, с. 3; № 7, с. 3; Православная Подо­лия, 1917, № 11. Неофиц. часть, с. 236; № 18—19. Офиц. часть, с. 360; Пастырь и паства, 1917, № 15-16. Часть неофиц., с. 397; РГИА, ф. 796, оп. 204, 1917, I отд., V стол, д. 135, л. 69об.; 1 отд., V стол, д. 154, л. 72; I отд., V стол, д. 113, л. 60; ф. 797, оп. 86, 1917, 1 отд., I стол, д. 48, л. 18; II отд., Ill стол, д. 43, л. 4об., 12; ф. 1278, оп. 5, 1917, д. 1292, л. 108, 123, 140, 152-153, 161, 163, 170, 173, 175, 168.

19.РГИА, ф. 796, оп. 204, 1917, I отд., V стол, д. 54, л. 77; ф. 797, оп. 86, 1917, III отд., IV стол, д. 64, л. 25об.; ф. 1278, оп. 5, 1917, д. 1292, л. 13, 22, 24, 49, 57, 65, 71, 101; ВЕНИАМИН (ФЕДЧЕНКОВ), митр. На рубеже двух эпох. М. 1994, с. 149—150; Зауральский край, Екате­ринбург. 1917, № 85, с. 3.

20.Около полутора сотен таких приветственных телеграмм, адресованных Родзянко, находится в РГИА в фонде «Государственная дума» (ф. 1278, оп. 5, д. 1292).

21.Исеть, Шадринск. 1917, № 3, с. 4; РГИА, ф. 796, оп. 204, 1917, I отд., V стол, д. 95, л. 192; ф. 1278, оп. 5, 1917, д. 1292, л. 1 — 177; Вестник церковного единения. Воронеж. 1917, № 5, с. 3; № 7, с. 3.

22.ВЦОВ, 1917, № 42, с. 4; Журналы Казанского Экстренного Епархиального съезда. Известия по Казанской епархии, 1917, № 19—20, с. 19—22; № 17—18. Неофиц. отдел., с. 237—238; Церковно-общественная жизнь, Киев. 1917, № 1, с. 34—35; Государственный архив Сверд­ловской области (ГАСО), ф. 251, оп. 1, д. 309, л. 23; ВЦОВ, 1917, № 88, с. 4.

70

23.ДЕНИКИН А.И. Очерки русской смуты. Т. 1. Крушение власти и армии. Февраль—Сен­тябрь 1917 г. Вып. 1. Париж. 1921, с. 9; ВВЕДЕНСКИЙ А.И., протоиер. Церковь и государ­ство. Очерк взаимоотношений церкви и государства в России 1918—1922 гг. М. 1923, с. 36—
37; КАНДИДОВ Б. Ук. соч., с. 24.

24.Согласно статистическим данным за 1914 год «пропагандистский потенциал» РПЦ был значителен: всего церквей (кроме военных) было более 54 тыс., часовен и молитвенных домов — свыше 23,5 тыс.; приходского духовенства насчитывалось более 112 тыс. чел.; всего монастырей было 1025, в них проживало около 30 тыс. монашествующих (Всеподданней­ший отчет обер-прокурора Св. синода по ведомству Православного Исповедания за 1914 г. Пг. 1916, с. 117, 132, 139).

25.ВОЕЙКОВ В.Н. С Царем и без Царя. Воспоминания последнего Дворцового Коменданта Государя Императора Николая II. М. 1994, с. 204.

26.ВЦОВ, 1917, № 20, с. 4; Православная Подолия, 1917, № 11. Неофиц. часть, с. 236; Вестник Грузинского экзархата, 1917, № 13—14, с. 1—2; Церковно-общественная жизнь, Киев. 1917, № 1, с. 34—35; Московский церковный голос, М. 1917, № 14, с. 3.

27.РГИА, ф. 797, оп. 86, д. 64, 1917, III отд., IV стол, л. 54; ф. 1278, оп. 5, 1917, д. 1292, л. 90, 123; Журналы Казанского Экстренного Епархиального съезда. — Известия по Казанской епархии, 1917, № 19—20, с. 19—22; № 17—18. Неофиц. отдел, с. 237—238; Вестник Грузинского экзархата, 1917, № 13-14, с. 1-2; ВЦОВ, 1917, № 42, с. 4; ВЦОВ, 1917, № 39, с. 3.

28.ЖЕВАХОВ Н.Д. Воспоминания товарища обер-прокурора Св. синода Н.Д. Жевахова. Т. 2. Март 1917 — январь 1920. М. 1993, с. 193; Письма блаженнейшего митрополита Антония (Храповицкого). N.Y. 1988, с. 57; ВЕНИАМИН (ФЕДЧЕНКОВ), митр. Ук. соч., с. 149-150.

29.ОДИНЦОВ М.И. Государство и Церковь в России. XX век. М. 1994, с. 29; ПОСПЕЛОВСКИЙ Д.В. Русская Православная Церковь в XX веке. М. 1995, с. 30—33; ВЦОВ, 1917, № 5, с. 1; ВЦОВ, 1917, № 33, с. 4; № 71, с. 4.

30.ФИРСОВ С.Л. Русская Церковь накануне перемен. (Конец 1890-х — 1918 гг.). М. 2002, с. 487—488; ЛЕОНТЬЕВА Т.Г. Православное сельское духовенство в условиях модерниза­ции страны. (Вторая половины XIX — начало XX века). Автореф. дис. д-ра ист. наук. М. 2002, с. 35.

31.Известия по Казанской епархии. 1917, № 17—18. Неофиц. отдел, с. 235—236.

32.РГИА, ф. 797, оп. 86, 1917, II отд., III стол, д. 44, л. 58; Русское слово, М. 1917, № 52, с. 4; ВВЕДЕНСКИЙ А.И., протоиер. Ук. соч., с. 35; ИГРИЦКИЙ И. 1917 год в деревне. Воспо­минания крестьян. М.—Л. 1929, с. 104; КАШЕВАРОВ А.Н. Государство и Церковь. Из истории взаимоотношений Советской власти и Русской Православной Церкви. 1917—1945 гг. СПб. 1995, с. 17-18.

33.Зауральский край, Екатеринбург. 1917, № 129, с. 3.

34.Вера и разум, Харьков. 1917, № 4—5, с. 1.

35.Богословский вестник, Сергиев Посад. 1917, июнь—август, с. 142; Известия по Петроград­ской епархии, 1917, № 24—25. Отдел офиц., с. 5.

36.ВЦОВ, 1917, № 1, с. 3; ТИТЛИНОВ Б.В. Церковь во время революции. Пг. 1924, с. 57.

37.Пермская земская неделя, 1917, № 11, с. 26; Известия по Казанской епархии, 1917, № 9—10.      Неофиц. отдел, с. 154; Исеть, Шадринск. 1917, № 2, с. 1; КОЛОНИЦКИЙ Б.И. Ук. соч., с. 38-56.

38.       Армейский вестник, 1917, № 481, с. 4; Православная Подолия, Каменец-Подольск. 1917, № 11.     Неофиц. часть, с. 234; Московские церковные ведомости, 1917, № 11—12, с. 125; Изве­стия по Казанской епархии, 1917, № 9—10. Неофиц. отдел, с. 214—215; РГИА, ф. 797, оп. 86, 1917, III отд., V стол, д. 12, л. 73, 80об.; ф. 806, оп. 5, 1917, 1 стол, д. 10115, л. 17; ф. 1278, оп. 5, 1917, д. 1292, л. 137; ГАСО, ф. 251, оп. 1, д. 309, л. 21; ФЕОДОСИИ (АЛМАЗОВ), архимандрит. Мои воспоминания: записки соловецкого узника. М. 1997, с. 32—33.

39.Русское слово, 1917, № 50, с. 1; Петроградские ведомости, 1917, № 39, с. 3; Вестник Вре­менного правительства, 1917, № 2 (47), с. 2; № 4 (50), с. 3; РГИА, ф. 806, оп. 5, 1917, I стол, д. 10115, л. 15об.

40.Московский церковный голос, 1917, № 2, с. 3; Православная Подолия, Каменец-Подольск. 1917, № 16-17. Неофиц. часть, с. 331; ВЦОВ, 1917, № 14, с. 3.

41.Московский церковный голос, 1917, № 2, с. 1; ВЦОВ, 1917, № 17, с. 3; Московский церковный голос, 1917, № 14, с. 3.

42.ВЦОВ, 1917, № 1, с. 3; Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, 1917, № 5, с. 6.

43.Такая позиция звучала и со страниц церковных изданий. Например, утверждалось, что наименование Николая II «помазанником Божиим и царем Божией милостью» является «ложным убеждением» идеологов самодержавия (ВЦОВ, 1917, № 5, с. 1).

44.МОСС В. Православная Церковь на перепутье. (1917—1999 гг.) СПб. 2001, с. 34—35.

45.О сложной социально—политической ситуации в России накануне февральско-мартовских событий 1917 г. см. например: ИСКЕНДЕРОВ А.А. Закат империи. М. 2001, с. 517—594.

46.ЖЕВАХОВ Н.Д. Ук. соч. Т. 2, с. 278-279.

С сайта Андрея Кожевникова "Мое чтиво"

Карта сайта Rambler's Top100 ЧИСТЫЙ ИНТЕРНЕТ - logoSlovo.RU
Переустановка операционных систем компьютерная помощь в тушино быстрый результат гарантирован